Часть 4.
В возрасте трех месяцев Малыш заболел. Наши эрдели, Эрта-Вторая и жившая у нас до нее Эрта-Первая, никогда не страдали никакими инфекционными заболеваниями и опыта их лечения у меня не было. Однажды теплым летним днем Малыш в течение нескольких минут поиграл во дворе с забежавшим откуда-то щенком. Через неделю после этого я обнаружила на животе у Малыша водянистые прыщики. Для консультации был призван знакомый студент-медик, бессобачный, но мечтавший завести сенбернара. Проштудировав раздел "Болезни собак" в справочнике по служебному собаководству, он задумчиво сказал: "Не знаю, что это такое, но будем лечить от чумы". Увы, это действительно оказалась чума, и щенок переболел последовательно всеми ее стадиями точно по справочнику - от кожной формы до нервной. Инъекции пенициллина со стрептомицином, которые он получал четыре раза в день, с высоты сегодняшней ветеринарии никто не назовет действенным лечением, но Малыш оказался стойким малым, он выжил и через три месяца встал на ноги. Но что это были за ноги - горе горькое! Полупарализованный, с парезом задних конечностей, он едва ходил. Глядя на собаку своей мечты, едва шаркающую по полу задними ногами, я не хотела верить, что ее активная жизнь кончилась, не успев начаться. «Надо выхаживать», - сказала мне по телефону заводчица. И мы принялись выхаживать в буквальном смысле слова – сначала по двору, потом по улице вокруг дома, потом вокруг квартала, потом по лесам и полям вокруг города… Малыш шагал и шагал рядом со мной, день за днем, месяц за месяцем, все увереннее переступая ногами.
Он научился носить в зубах сумку и скоро решил, что в его обязанности входит также приносить почту, выносить ведро с мусором, вытряхивать во дворе коврики (это очень весело – взять коврик за край зубами и энергично мотать головой), а еще ходить за водой на колонку в те дни, когда из крана в квартире не поступало ничего, кроме тихого шипения (летом это случалось сплошь и рядом). Дело с почтой обстояло просто – почтальонша, завидев нас с Малышом, тут же отдавала ему газеты и журналы. Продавцы в соседнем хлебном магазине также вскоре перестали ворчать на собаку и складывали булки в поставленную сумку. Интереснее всего были походы на водоразборную колонку, находившуюся в квартале от дома. Ходили мы туда с пластиковыми канистрами – пятилитровой и десятилитровой. Маленькую пустую канистру Малыш доносил до колонки без проблем – она была сделана в форме плоского бочонка и не мешала ему двигаться. Но вот обратно он категорически настаивал нести только большую неудобную канистру, наполненную водой под завязку. Почему? Не знаю до сих пор. Он опускал на землю пятилитровый бочонок и выдирал у меня из рук тяжелую канистру до тех пор, пока я ее не отдавала. Со стороны это было похоже на действия галантного джентльмена, который настойчиво предлагает даме поднести ее багаж. Мы трогались в сторону дома. Десять литров воды постепенно клонили голову собаки к земле, но он упорно шел вперед. Раза два по пути Малыш останавливался, не выпуская из зубов ручку, ставил канистру на землю, потом снова поднимал и нес. Серьезным препятствием служила лестница на второй этаж. Перед каждым пролетом пес примеривался, вскидывал канистру на грудь, как штангист, и, широко расставляя передние ноги, взбегал по лестнице. Это была работа, которую он не доверял никому. Обязанности помощника по дому пес установил для себя сам и выполнял неукоснительно. Каждый раз, когда я брала в руки поводок, Малыш выразительно смотрел на хозяйственную сумку: «Берем?» - «Нет!», затем шел на кухню к мусорному ведру: «Выносим?» - «Не сегодня!», и только после этого он направлялся к двери.
К году никто не смог бы признать в накачанном кобеле с литыми бедренными мышцами и бычьим загривком прежнего заморыша. Задние ноги он продолжал ставить немного близко одну к другой, но практически это было почти незаметно, движения стали свободными и уверенными.
Мы переписывались с заводчицей, Кирой Леонидовной, и получали кое-какие сведения о жизни братьев и сестер Малыша. Все они продолжали жить в Новосибирске, некоторых я позже встречала там во время своих поездок. Малыш, который с самого начала был слабее своих однопометников, после болезни вполне оправился, но писаным красавцем не стал (это я понимала уже тогда, сравнивая его экстерьер с теми немногочисленными ньюфами, которых доводилось увидеть). Недостатки экстерьера он компенсировал выдающимися умственными способностями и невероятным, почти неправдоподобным умением понимать, чего я от него хочу. Контакт, который вскоре развился между мною и моей собакой, был настолько глубок, что собака в общении со мной казалась разумным существом. Затрудняюсь сказать, сколько слов знал Малыш. Судя по тому, что с ним можно было вести беседы на разные темы, понимал он немало. Мне повезло и в том, что Малыш демонстрировал поведение, характерное для ньюфаундленда – описанное в монографиях классиков, А. Хайма и В. Гертлера. Движущей силой многих его поступков, совершаемых в разных ситуациях и казавшихся вполне осмысленными, было ЖЕЛАНИЕ ПРИЙТИ НА ПОМОЩЬ. Была ли я разочарована, что из моего щенка не выросла по-настоящему выставочная и племенная собака? По большому счету, нет. Потому что довольно скоро пришло понимание: у меня самый настоящий ньюф, которого я так хотела получить, настоящий до глубины души.
Продолжение следует.

Часть 3.
Дома, в Томске, выпущенный из сумки посреди большой комнаты, Малыш сел и внимательно осмотрелся - куда попал? Вроде, все тихо, спокойно. Пахнет собакой. А вот и она сама, двухгодовалая эрделька Эрта - подошла, обнюхала и отвернулась. Перед щенком положили кусочек вареного мяса. Он решительно встал, взял мясо, отнес его в угол комнаты. Вырыл лапами в полу воображаемую ямку, положил в нее кусочек, тщательно "засыпал", придавил носом и отправился исследовать новую территорию. Позднее, на протяжении всей жизни Малыша, я постоянно отмечала в его поведении действия, характерные для диких представителей семейства собачьих. Само собой разумеется, обходя привычный периметр на прогулках, Малыш метил деревья и столбы, подобно любому кобелю. Но кроме этого он выбирал подходящие холмики и кустики, возвышающиеся над ландшафтом, где присаживался и оставлял пахучие кучки в качестве особо важных межевых знаков. Не дурак подраться, Малыш затевал демонстрационные бои только с теми соперниками, которые соответствовали ему по размерам и силам. С более мелкими кобелями он поступал своеобразно: зубы не скалил, пасть не раскрывал. Подставлял нападавшему плечо и, стремительно повернувшись вокруг оси, бил крупом. От применения такого "приема дзю-до" противник бывал не просто повержен, а буквально отлетал, переворачиваясь в воздухе. И с позором ретировался. Совсем мелких хамоватых кобелишек Малыш по-просту игнорировал. Они могли сколько угодно тявкать на улице, бесноваться вокруг, даже за пятки прихватывать - Малыш двигался величаво, как галион среди рыбачьих шлюпок, не сходя с курса и не поворачивая головы. Лишь два раза за всю жизнь он показал мне, как надо приводить в чувство зарвавшихся шавок. Первый урок был преподан соседскому кобельку, которого натравил на Малыша пьяный мужик. Второй случай произошел в Томском районе, где мы с Малышом исполняли роль дуэний при студентах, трудившихся на прополке колхозной капусты. Поздно вечером на полевой стан явился сторож с собакой - мелким, но агрессивным "дворянином", который заскочил в столовую и покусился на святое - стол, где я нарезала Малышу мясо на ужин. Как и соседский бобик, кобелек сторожа даже не успел насладиться азартом битвы. Малыш быстро прижал его передней лапой к полу, наступив на середину спины, после чего, брезгливо изогнув губы, начал передними зубами выщипывать шерсть из бедной дворняжки. Вроде бы, и рта при этом не раскрывал, но тримминг производил столь эффективно, что через минуту пол вокруг был усеян клочьями рыжей шерсти, а мелкий агрессор вопил, как резаный. Придя в себя, я сказала только: "Хватит!" - и Малыш сразу же убрал лапу. Больше мы не встречались ни со сторожем, ни с его собачкой.
Возвращаясь к щенячьему периоду в жизни моего первого ньюфа, хочу сказать, что судьба не уготовила ему золотого детства. Время было такое, что расцвет зооиндустрии, ветеринарии, кормовой базы и прочего, и прочего, без помощи чего сегодня владельцы не мыслят выращивать щенков, в середине 70-х нам и не снился. Кинологическая литература, даже патриотическая советская, посвященная почти стопроцентно служебному собаководству, была в хроническом дефиците. Где вы, умные книжки по этологии и зоопсихологии - я их прочитала гораздо позже! А тогда первый подводный камень, о который разбилось мое представление о дружбе двух собак, навеянное книгами Бориса Рябинина, поджидал меня уже через несколько дней после появления Малыша в доме. Наша эрдель-терьерша не просто не приняла щенка в свою стаю, она его невзлюбила до глубины души и третировала постоянно, грубо отталкивая от хозяйских рук, от чашки с едой, всячески показывая ему, что он лишний в этом доме. Время от времени она выразительно заглядывала мне в глаза с немым вопросом: "Ведь я - единственная твоя собака, правда? Я здесь живу, а он уйдет, да?" Пришлось сделать несколько внушений, в результате Эрта, наконец, поняла: он не уйдет! - и напугала меня по-настоящему, так как поведение доминантной суки исчезло и внезапно сменилось... пищевой реакцией. Ни до, ни после я не наблюдала такой картины: взрослая собака стоит над месячным щенком, радостно виляет хвостом, глаза масляные, изо рта падают на голову щенка слюни, как на вкусную котлету. Пришлось временно расселить собак по разным территориям, и период вынужденной "ссылки" эрдельки затянулся, так как щенок тяжело и надолго заболел. Но и встретившись опять с Малышом, когда тот уже стал выше ее ростом, Эрта продолжала относиться к нему с явным презрением. Она терпела его присутствие, не более того. Друзьями эти собаки так и не стали.
Продолжение следует.

Часть 2.
Вернувшись домой, я приготовилась как минимум к пятилетнему ожиданию моего будущего щенка. Но неожиданно через три недели пришло письмо из Новосибирска. «Подумав хорошенько, - писала Кира Леонидовна Михайлова, хозяйка Кати, - я решила, что отдам Вам щенка сейчас. Мне кажется, что Вы сможете стать именно тем человеком, который серьезно будет заниматься ньюфаундлендами и способствовать распространению породы в Сибири».
Вот так вопрос с приобретением ньюфа для меня был решен, оставалось только каким-то образом убедить остальных членов семьи, что нам жизненно необходимо срочно завести вторую собаку. Первая – трехгодовалая сука эрдельтерьер – была своенравной, подвижной и очень непростой по характеру особой. На пятом курсе университета, получив, как сейчас принято говорить, грант на поездку в Москву для написания диплома, я с толком использовала эту возможность, привезя из столицы щенка. Ньюфа – увы! – купить не удалось, так как их просто не было в московском клубе. Поэтому со мною в Томск в одной сумке с конспектами рукописей XVI века прибыла месячная эрделька (тогда щенков принято было отнимать от матери и назначать к продаже в тридцатидневном возрасте). За три последующих года я сделала из нее образец послушания и звезду дрессировки, и, хотя своих щенков у нее пока не появилось, я надеялась, что мне удастся подружить ее с маленьким ньюфиком. Сложнее обстояло дело с моей мамой. Фотографии ньюфаундлендов ее не впечатляли, мои вдохновенные рассказы и обширные цитаты из книги Гертлера не вызывали доверия. Я старалась упирать на то, что ньюфы – самые умные в мире собаки и вообще уже почти не собаки, при этом клялась, что говорю, хотя и с чужих слов, но правду и только правду. На вопрос, как поместится вторая большая собака в квартире, пришлось с честным лицом соврать, что она вовсе и не большая, такая – не больше эрделя, поэтому поместится без проблем. К концу недели мама почти сдалась и решила лететь со мною вместе в Новосибирск, чтобы посмотреть щенков. «А там видно будет», - неопределенно заключила она свое решение. Зная свою родительницу, я была уверена, что победа почти уже у меня в кармане. Оставалось только осторожно, как бы невзначай, озвучить цену щенка, которая составляла 120 рублей и вдвое превосходила размер моей месячной зарплаты. Замечу, что тогда цену на щенков назначал клуб при актировке, и обычно она равнялась тридцати рублям. Для сравнения – за эрделя московская заводчица взяла с меня 60 со стопроцентной переплатой.
Прибыв в Новосибирск, мы тут же направились знакомиться с семейством Кати. Размеры взрослого ньюфа потрясли мою маму, и настроение у меня заметно упало, но когда она задумчиво сказала, что для перевозки такого крупного щенка нам потребуется большая сумка, я поняла, что вот оно – свершилось мое долгожданное счастье! Три сучки к этому моменту уже были проданы, а три кобеля – все разные – предстали моему восхищенному взору. Самый большой лежал спокойно, как черный тюфячок, и не вступал в игры с братьями. Средний по размеру имел самую короткую морду, но почему-то не завоевал моих симпатий (возможно, именно необычная «мордатость» меня и смутила, так как мне привычнее были длинные носы щенков эрделей и овчарок). Самого маленького и шустрого кобелька заводчица прижимала к сердцу со словами: «Этого не отдам, потому что он так похож на Катю»! Едва спущенный на пол, он немедленно подбежал к нам и стал настойчиво тыкаться в ладони, проситься на руки. Стоит ли говорить, что мы с мамой дружно начали упрашивать и уламывать заводчицу и в результате приобрели этого самого маленького и худенького щенка, которого тут же назвали «Малыш». Весил он три килограмма, в то время как его однопометники перевалили за четыре.
Уже в аэропорту мы сообразили, что у нас нет ветеринарной справки для перевозки щенка. «Что будем делать?» - спросила мама. И тогда я впервые сделала то, что в последующие за этим днем четырнадцать лет делала регулярно: полностью и от всего сердца доверилась в сложной ситуации моему ньюфаундленду. «Понимаешь, Малыш, - сказала я щенку, - у нас нет справки, и на регистрации никто не должен заметить, что ты летишь с нами. Ты спрячься пока в сумку, а в самолете мы тебя достанем». Темные серьезные глаза внимательно посмотрели на меня с черной мордашки. Малыш тихонько вздохнул, попятился внутри сумки и сжался в комочек. Щенячья голова полностью скрылась из виду, мне оставалось только застегнуть замок. Ни звука, ни шороха не доносилось из сумки, пока самолет не взлетел – только тогда наружу осторожно показался мокрый нос и блестящий глаз: «Уже можно»? Так началась моя жизнь с ньюфаундлендом.
Продолжение следует.

Часть 1.
Обнаружив в разговоре мою тотальную «повернутость» на собаках вообще и ньюфаундлендах в частности, собеседники часто спрашивают: «Почему именно ньюфаундленд»? Не берусь внятно ответить, но подозреваю, что в прошлой жизни я была ньюфом. Иначе как объяснить воспоминания раннего детства? Мне десять лет. Мама открывает мою настольную книгу «Справочник по служебному собаководству» на странице с описанием эрдельтерьера. «Поедем в Москву и купим вот такую собаку», - говорит она мне. Я тут же перелистываю несколько страниц, нахожу невыразительное фото черной собаки и уверенно заявляю: «Возьмем ньюфаундленда, он лучше всех»! Однако в те годы порода была в стране не просто редкой – она была штучной, абсолютно неведомой и загадочной. Тем более в Сибири, где тогда и эрделей-то не водилось, а о ньюфаундлендах слыхом не слыхали даже профессиональные кинологи. Поэтому моя встреча с живым ньюфом состоялась только через много лет, в течение которых мне приходилось довольствоваться скудными обрывками информации о породе, просочившимися в советскую прессу. Затем последовало сразу два великих события: мне удалось приобрести монографию Виктора Гертлера «Ньюфаундленд», изданную в ГДР, а также купить уникальный самиздат – отпечатанный на машинке перевод книги Друри. Позднее я нашла эту книгу в московской библиотеке им. Ленина (Drury Maynard K. This is the Newfoundland) и сделала с нее фотокопию (ксероксы тогда еще не появились на свет). Обе книги были прочитаны мною от корки до корки и выучены практически наизусть. Однако настоящий подарок судьбы поджидал меня весенним утром 1975 года, когда в редакцию молодежной газеты, где я работала после окончания университета, зашла моя одноклассница Ольга. «Зная твой сдвиг по фазе, - заявила она без долгих предисловий, - я привезла тебе вот это». И положила на стол любительский снимок, на котором красовалась в стойке собака моей мечты – черный ньюф!

Не сразу придя в себя от изумления, я смогла только выговорить: «Как? Где? Кто»?.. «Вчера, в Новосибирском академгородке. Это Катя, собака администратора гостиницы. Меня заинтересовало ее шерстяное пальто, а она сказала, что связано оно из шерсти ньюфаундленда и подарила фотографию».
На следующее утро – в красный день календаря, 9 мая, 30-летие Победы – я обнаружила себя в городе Новосибирске, стоящей перед незнакомой дверью хрущевской пятиэтажки и нажимающей на кнопку звонка. Дверь открыла невысокая пожилая женщина с озабоченным выражением лица. Произнесенное мною приветствие: «Здравствуйте! Вы меня не знаете, я прилетела из Томска, чтобы посмотреть на вашу собаку!» - почему-то явно привело ее в смятение, после чего мы обе молча застыли на пороге, уставившись друг на друга. В этот момент из прихожей, мягко отодвинув в сторону миниатюрную хозяйку, надвинулось нечто черное, косматое и, как мне показалось, невообразимо огромное. Тут я впервые и увидела живого ньюфа! Собака Катя взглянула на меня без особого интереса, не нарушив общего молчания, сделала крейсерский разворот, и ее широченная корма тут же исчезла за углом комнаты. Тем временем к хозяйке вернулся дар речи и она, видимо, решив, что я, хотя и не в здравом уме, но не опасна для окружающих, ответила на мои слова: «Здравствуйте! Но я не могу вас впустить. Катя как раз сегодня должна щениться. Она вот-вот начнет рожать»! Почувствовав, что от такого известия у меня сейчас подкосятся ноги, я прислонилась к стене и выпалила: «И вы продадите мне щенка!?» Хозяйка Кати одарила меня сочувственным взглядом, каким добрый врач смотрит на безнадежного больного, и произнесла: «Это невозможно! Поймите, это будут первые щенки-ньюфы в Сибири. Кате три года, и за три года у меня в очередь на щенков записалось тридцать два человека». «Тогда запишите меня под тридцать третьим номером! Я подожду год, два – сколько нужно».
Видимо, надеясь, что я перестану стоять столбом в дверном проеме, хозяйка быстро записала мой адрес в тетрадь и захлопнула дверь. Вечером я позвонила ей из гостиницы. Катя благополучно произвела на свет шесть щенков – трех кобелей и трех сук.

Продолжение следует.

Поскольку нашлись читатели моих мемуаров, расскажу о том, как в Россию прибыли еще два щенка - Lene's Black Berry и Eben vom Kaninchenberg.
В начале 90-х годов в мы, ньюфисты Западной Сибири, с тревогой начали замечать, что наши ньюфы меняются не в лучшую сторону. Сказывалось многолетнее разведение "в себе" и накопление нежелательного инбридинга в родословных. Как мы ни старались подбирать пары, щенки даже от хороших производителей получались какие-то невыразительные: ножки тонкие, носы длинные - с приветом от предков из далеких 60-х. Посовещавшись с Валерией Ракутой, мы решили, что, если мы хотим сохранить и улучшить породный тип, пора срочно обновлять крови. Это значит - импорт, дело новое, нелегкое и ответственное. Тем более, что в этот период в страну хлынули собаки, возвращавшиеся из бывшего "соцлагеря" с упраздненным контингентом военных гарнизонов, а также собаки неизвестного происхождения с липовыми родословными типа "маде ин оттуда". К счастью, ньюфов среди них было мало. Среди собак, завезенных советскими офицерами, можно назвать кобелей из ГДР Jonny vom Lausenbach (Джонни фом Лаузенбах) и Omar von der Bernhardshohe, а полной загадкой с откровенно фиктивной родословной был Баттерголф'с Джейн Моррисен. Несчастье же заключалось в том, что, окруженные волшебным ореолом своего заграничного происхождения, эти кобели вязались практически поголовно независимо от их качества.
Итак, не зная точно, к кому обратиться, не имея никакой информации о зарубежных заводчиках, мы начали операцию "Импорт". Я написала 10 писем, адресовав их в Ньюфаундленд-клубы разных стран Западной Европы. Ответы пришли только из питомников Германии, с которыми у меня и завязалась переписка, но, к сожалению, ньюфы на присылаемых фото, были, мягко говоря, не теми, о которых мы мечтали. Исключение представлял питомник "фом Ризранд", где собаки выглядели очень представительными. Вживую этих собак и вообще европейских ньюфов мне впервые удалось увидеть в 1994 году на всемирной выставке в Берне. Мне повезло - посчастливилось лично познакомиться с несколькими немецкими и швейцарскими заводчиками, и наша идея импорта сдвинулась, наконец, с мертвой точки. Щенков-кобелей желательного типа (согласно нашим просьбам) и хорошего происхождения (согласно своему опыту) помогала подыскивать Карин Бутенхоф, немецкая заводчица и судья, причем поиски были тщательными и длились около года. Она же пригласила нас к себе в гости, так что летом 1995 года, в назначенный срок, мы с Лерой смогли оформить визу и прилететь в Германию.
Тогда все для нас было новым и необычным. Большое впечатление произвели уже сами окрестности питомника «Хабихтсвальд» (соколиный лес), где ожидал нас щенок, доставленный накануне из Дании: высокие ворота с профилями ньюфов, флаг острова Ньюфаундленд перед входом в дом, красивые собаки, свободно гуляющие по территории поместья... Поразила и огромная коллекция Карин, включающая сотни реликвий, связанных с породой, – от старинных родословных таблиц и раритетных книг до картин и скульптур, привезенных из разных стран. Наш подарок – фарфоровая фигурка сидящего ньюфа - удачно вписался в коллекцию, заняв место на полке слева от бегущего ландзеера. В доме, казалось, на всем, кроме мужа Карин, Маркуса, красовались изображения ньюфов. Зато футболка Маркуса была украшена символами его элитного байка «Харлей Дэвидсон».

Но главное чудо, что меня ожидало, - по зеленому газону бегал большой мордатый щенок, то зарываясь носом в траву, то взбрыкивая ногами от избытка энергии. Был он чем-то похож на теленка, резвящегося на лужайке, и поэтому моментально получил от меня имя «Борька».

Налюбовавшись и наигравшись с ним, мы отправились из Касселя в Саарбрюккен, на другой конец Германии, за вторым щенком, который ждал нас в питомнике «Канинхенберг» (кроличья гора). Коричневый Эбен (или Эбик, как тут же окрестила его Лера) был совсем другим по характеру: никаких ужимок и прыжков он себе не позволял, а разрешил прицепить себя к поводку и, как будто делал это не впервые в жизни, послушно проследовал за новой хозяйкой в машину.

Из Саарбрюккена мы поехали в гости к Ангелике и Вальтеру Кайзерам – заводчикам, владельцам питомника «Гласхауз» (стеклянный дом). В этом «стеклянном доме» - оранжерее, заполненной цветущими растениями, нас угощали потрясающим ужином (жареная индейка и рейнвейн), и удивительно интересными рассказами о европейском разведении ньюфаундлендов. Вальтер Кайзер, мечтавший познакомиться поближе с российскими энтузиастами породы, оказался ньюфистом-энциклопедистом, способным по памяти воспроизвести более десяти колен родословной. Молниеносно заполняя от руки таблицу предков, он при этом давал сжатую характеристику каждой собаке, а заодно и всем известным однопометникам, перечисляя их достоинства и недостатки. От этих содержательных бесед меня можно было оторвать только клещами, но пора было возвращаться обратно. Многокилометровый путь до Касселя мы проделали в микроавтобусе Кайзеров и именно тогда услышали впервые замечательное слово «ньюфовозка».

Боря и Эбик познакомились друг с другом, но я бы не сказала, что между ними завязалась дружба. Скорее, поминутно завязывались потасовки, в которых Эбик вел себя достойно, а Боря нагло.

Несколько дней, насыщенных событиями и новыми знакомствами, пролетели, как во сне. Пришла пора прощаться с Германией и собираться домой. Двухчасовой переезд от Касселя до Ганновера прошел нормально, но в аэропорту мы, неискушенные провинциалы из сибирской глубинки, пережили настоящий шок, так так только перед стойкой регистрации узнали о том, что на загранрейсах собаки должны перевозиться багажом в специальном контейнере. В те благословенные годы российские авиарейсы перевозили животных в пассажирском салоне, и максимум, что требовалось, - это запихнуть щенка в сумку. Мало того, что никакого контейнера у нас не было и в помине, мы понятия не имели, как он выглядит и где его взять. Наши драгоценные щенки имели все шансы остаться в Германии, но, пометавшись в спешке и панике по аэропорту, мы каким-то чудом нашли закуток, в котором эти контейнеры продавались, и на последние деньги приобрели пластиковую емкость устрашающих размеров. Спасибо провожавшим нас Карин и Маркусу: без них нам не удалось бы за рекордно короткий срок обрести контейнер и погрузиться в самолет. Учитывая, между прочим, что по многочисленным лестницам аэропорта Эбик передвигался самостоятельно, а двадцатикилограммового «датского принца» Маркус был вынужден таскать на руках. Мы так переживали и так задурили голову представителю «Аэрофлота», что – неслыханное дело! – в полете нам разрешили спуститься в отсек, где, привязанный веревками к стойкам, стоял наш контейнер со щенками. Щенки, которых мы выпустили из ящика, чувствовали себя прекрасно в отличие от нас с Лерой – мы-то продолжали выделять адреналин литрами после всего, что пережили в аэропорту.
В Москве мы сделали пересадку, после чего Лера с Эбеном улетели в Новосибирск, а я с Борей – в Томск. Только теперь я, наконец, полностью осознала, что у меня появился мой долгожданный щенок. Как он обживется на новом месте? Я жалела о том, что там, в Германии, невозможно было взять за уголки изумрудно-зеленую лужайку, свернуть конвертиком, а дома расстелить, чтобы Боря продолжал резвиться на травке среди такой красоты. Но когда мой «импорт», вывезенный на дачу, занырнул по брюхо в глубокую лужу и вылез оттуда со сверкающими глазами, я поняла, что на всю жизнь обеспечила ему в Сибири большое собачье счастье. Ну где, скажите на милость, в чистенькой Дании или стерильной Германии он нашел бы такую великолепную лужу?

Прошло несколько лет. Эбен стал звездой выставок и интерчемпионом, вывел в юные хендлеры сына Леры, Мишу, выиграл BIS на выставке «Русская Азия». Он потрясал своими размерами, мощью и роскошной коричневой шубой.
Некрупный, со средним костяком, но очень хорошо сложенный Боря, сохранивший взрывной темперамент и исключительную жизненную активность, не любил ринговой дрессуры. Если, прибыв на выставку, ему не удавалось оскорбить словом и делом никакого крупного кобеля, Борис считал, что вся поездка была псу под хвост... Его высшее достижение - титул чемпиона НКП на национальной выставке под судейством Адрианы Гриффы. Своим детям он часто передавал большие выразительные глаза, которыми сегодня смотрят на меня некоторые его пра- и даже праправнуки. Затрудняюсь сказать, оправдал ли он большие надежды как племенной кобель. Но, думаю, если бы состоялась только одна, самая первая, его вязка – с замечательной сукой отечественного разведения Ханна Риф Барри Биэ (Hanna Rif Barri Bie), то и тогда игра бы стоила свеч.
Родившись с разницей в 10 дней в соседних странах Западной Европы, Боря и Эбен прожили с нами одиннадцать счастливых лет в соседних городах Западной Сибири. Они ушли в один год, оставив после себя добрую память.

Начать записи в журнале меня побудило грустное известие о смерти Владимира фон Фройденталь. Эти заметки - и дань памяти одному из первых импортных ньюфов "новой волны", обновившему и улучшившему российское поголовье, и выражение моего глубокого сочувствия его владельцу, Николаю Будкевичу, и желание вспомнить, как это было, казалось бы, совсем недавно - а вот ведь, уже стало историей породы...
В середине 90-х мы, российские ньюфисты, только начинали устанавливать контакты с зарубежными заводчиками. Щенков-ньюфов в Россию соглашались отдавать далеко не все, так как после десятилетий "холодной войны" о загадочной нашей стране ходили на западе самые невероятные слухи и легенды. В эпоху, когда не было еще ни интернета, ни сотовых телефонов, на переговоры о приобретении двух щенков для Красноярска у меня ушло около полугода. Щенков-ньюфиков, заказанных нами у немецких заводчиков, мы должны были забрать из Италии, где в 1996 году проходила первая (и до сегодняшнего дня единственная) всемирная конференция по породе ньюфаундленд. Собственно, мое выступление с докладом на конференции стало возможным лишь благодаря Николаю Будкевичу, спонсировавшему эту поездку (за что я ему до сих пор безмерно благодарна).
Начиная с этого момента мы в течение поездки постоянно чувствовали дружескую бескорыстную поддержку знакомых, малознакомых и совсем незнакомых ньюфистов Германии и Италии. Маленьких Владимира фон Фройденталь и Петерс Юле привезли по нашей просьбе из Германии в Турин - длинный путь они проделали на заднем сидении автомобиля вместе с Карин Бутенхоф, а затем их на три дня приютила в своем питомнике тогдашний президент Ньюфаундленд-клуба Италии (C.I.T.) Дина Лауджери-Дзакконе. При этом с нас не взяли ни цента ни за доставку, ни за передержку, вдобавок снабдив щенков на дорогу сухим кормом.
Первой проблемой оказалось приобретение в Италии достаточно вместительного контейнера. Ветхая "тушка", доставившая нас чартерным рейсом из Москвы в Пизу, была под завязку набита развеселыми челноками, летевшими за шмотками. А тут и мы с нашей кинологической конференцией и вопросами, где купить контейнер... Нас даже в какой-то момент зауважали, так как решили, что мы собираемся закупить целый контейнер итальянских кинофильмов. Но где купить контейнер для щенков, не знал никто. Полюбовавшись на Пизанскую башню и перебравшись в Турин, мы чудом нашли недалеко от гостиницы крохотный зоомагазинчик, где нам обещали помочь, выписав подходящий контейнер на заказ.
Но вот контейнер куплен, и мы с Надеждой Стрельцовой и Вадимом Литвиным возвращаемся из питомника Дины, расположенного в пригороде, в Турин на попутной машине. Входим в гостиницу, прижимая к животам наши приобретения - Надежда маленькую черную Юлю, а я - увесистого коричневого Владимира. Весь персонал гостиницы, включая поваров и официантов, которые в течение трех дней спрашивали нас, где же наши собаки, с которыми мы хотели проживать в номере, выбежали на порог с громкими восхищенными возгласами: "Terra-nove! Che belle!" (Ньюфаундленды! Какие красивые!)
На следующий день в 6 часов утра мы заказали два такси, для чего пришлось разбудить портье, спавшего за стойкой богатырским сном. Такси приехали очень быстро, но много времени ушло на то, чтобы втолковать сонному портье, зачем мне нужно две машины, чтобы доехать до вокзала, до которого "Синьора может дойти пешком за 15 минут". Подарив портье бутылку красного вина за сообразительность (презент оргкомитета конференции), мы погрузили в одно такси огромный контейнер и чемоданы, в другое погрузились сами со щенками и торжественно отбыли из гостеприимного отеля кортежем из двух лимузинов. Так началась наша дорога домой.
Поездка в поезде Турин - Пиза прошла без особых приключений, если не считать того, что мы с нашими щенками и контейнером бесхитростно заняли пустое купе, кем-то уже заранее забронированное. На какой-то промежуточной станции в дверях купе возникло итальянское семейство, выпучившее на нас глаза и заявившее, что мы и наши щенки сидим на их местах. Я думаю, что не мой жуткий итальянский язык, а прекрасные глаза Владимира и Юли решили вопрос в нашу пользу. Пробормотав что-то вроде: "Матерь Божья! У них так много собак и вещей", - пассажиры удалились искать свободное купе, а мы поехали дальше. В Пизе ранние прохожие, оставив свои дела, то и дело окружали наших щенков плотным кольцом, гладили и бурно восхищались их красотой. При этом я заметила, что все правильно называли породу: "Terra-nova". Так в сопровождении восхищенного хора происходило наше прощание с Италией.
Второй короткий перегон на поезде до аэропорта Пизы - и вот тот же дребезжащий всеми заклепками ветеран отечественной авиации поднимается над синим морским заливом, пробивается сквозь облачную вату над высокими пиками Альп и благополучно приземляется в аэропорту Шереметьево. Родина встретила нас хмурыми лицами соотечественников, мелким холодным дождем и алчным взглядом таможенника, вознамерившегося содрать с нас пошлину "на ввоз товара". Только после того, как на заданный в лоб вопрос, сколько у нас с собой наличных денег, мы дружно ответили, что наличных у нас очень мало, таможня дала добро. Последний пинок на выходе преподнесла родимая столица в виде астрономической суммы, запрошенной с нас шофером, которого московские ньюфисты "по дружбе" попросили отвезти нас со щенками в Домодедово. В аэропорту Надежда отошла к табло, а я ожидала ее в уголке. К моим ногам жались на коврике щенки, оробевшие от шума и многолюдья. То и дело вокруг раздавались раздраженные замечания: "Чего стоите с собаками? Тут дети ходют!", "Это кто у тебя? Чау-чау?", или так, походя, задавали деловой вопрос: "Почем продаешь?" Адаптация к родному языку и родному менталитету проходила в ускоренном темпе...
Уф, последний перелет, и через пять часов мы в Красноярске. Семья Будкевичей - три пары совершенно счастливых глаз - и я сгружаю на руки Николаю обалдевшее от всех переживаний коричневое чудо. Приехали!
С Владимиром (дома его звали Брайт) мы в течение ряда лет постоянно встречались на выставках в разных городах. Николай, всегда с иголочки одетый в элегантный белый костюм, был истинным джентльменом на ринге, одним из первых в Сибири освоившим практику образцового профессионального хендлинга. Повзрослевший Брайт часто конкурировал в одном классе с моим Борей - побеждал то один, то другой, и я не припомню случая, чтобы Николай Будкевич хотя бы намеком выразил досаду от проигрыша. Независимо от исхода судейства мы всегда искренне поздравляли друг друга.
Последняя моя встреча с Владимиром фон Фройденталь произошла в Красноярске на национальной монопородной выставке 15 апреля 2007 года. Николай привел Брайта, чтобы показать эксперту из Германии, Клаусу Рюккеру. "Пожилой господин", - сказал тогда Клаус, доброжелательно взглянув на седую морду. А у меня в памяти возник коричневый щенок, которого я несу на руках, улыбающиеся незнакомые лица вокруг и возгласы: "Terra-nove! Che belle!"